Когда в полуподвале показалась долговязая тень следователя Игоря Омельченко, Фомич свою работу закончил и теперь, сидя в углу, ацетоном смывал с пальцев остатки клея.

- Ну и как? - спросил Омельченко первым делом.

Фомич кивнул на стол:

- Забирай своего аллигатора. Почти новехонький. Можешь с ним хоть за пивом, хоть за шмивом.

- Очень хорошо, очень хорошо, - приговаривал Омельченко, с явным удовольствием поглаживая крокодиловую поверхность, восстановленную из аккуратно подогнанных друг к другу фрагментов. - Вещдок высший класс. Ты, Фомич, прямо Франкенштейн.

- Чего-чего? - сморщив нос, поинтересовался Фомич.

- Франкенштейн. А что такое?

- Ты, Игореха, знаешь что - ты эти свои антисемитские штуки попридержи для других. Здесь тебе не патриотический клуб.

- Да я не это имел в виду, упаси бог, Фомич, ты что? - зашаркал Омельченко. - Франкенштейн - это такой доктор был, швейцарский барон, он из двух трупов одного живого парня сделал.

- Знаю, кино видел. - Сказав это, Фомич с трудом сдержался, чтобы не захихикать, но через мгновение разразился громким смехом.

- Так, - властно бросил Омельченко, указав пальцем на кейс, - запакуй и ко мне в кабинет.

- Сам пакуй. Я свое дело сделал.

- Ладно. Посмотрим.

- А чего тут смотреть? Пакуй и дуй себе. У меня работы еще, что у Пикассо.

Сидя уже за своим рабочим столом в следственном кабинете, Омельченко с прежней любовью рассматривал полученный у Фомича кейс.

В кабинет вошла рослая секретарша и произнесла:

- Проскурец явился.

- Ага, давай его сюда, - сказал Омельченко, накрывая кейс черным бархатом.

Секретарша вышла, и тут же в его кабинет протиснулся Проскурец. Омельченко про себя отметил его слегка осунувшееся лицо.