- Ну, допустим, не пруд...

- Ладно, согласен, таких навалом. Но все равно, я разве должен за каждый из них нести персональную ответственность, что ли?

- Хорошо. - Омельченко выдвинул один из ящиков стола и достал оттуда полиэтиленовый пакетик, в который было запаяно что-то блестящее, протянул Проскурцу. - А это говорит вам о чем-нибудь?

Проскурец взял двумя пальцами пакетик и тут же увидел, что в нем находится медная пластина, на которой выгравирована надпись: "Виталию Федоровичу Проскурцу от любящих коллег в день 50-летия. 15.06.94 г.".

- Если вы нашли это вместе с этим, - Проскурец положил пакетик на крышку кейса, - тогда все сходится: это мое. Только...

- Ну вот и отличненько! - Омельченко чуть ли не выпрыгнул из-за стола. - Не возражаете, Виталий Федорович, если мы прямо сейчас же оформим опознание по всем правилам? Таковы наши бюрократические требования, ничего не поделаешь. - И, не дождавшись ответа, снял телефонную трубку, крутанул несколько раз диск и бодро проговорил: "Надя, давай сюда понятых".

Для своих двадцати шести лет Лена Волкова к смерти относилась слишком философски. Возможно, в том был отпечаток ее профессии - биолог, специализирующийся в эндокринологии, доктор медицины американского стандарта. "Моя молодость похоронена под грудой реторт и микроскопов, а сверху ходят стадами подопытные пацюки", - любила она повторять вслух.

Все формальности, связанные с процедурой кремации отца, она перенесла с сократовской невозмутимостью. "Холодная, как рыба", - именно это она слышала за своей спиной всю дорогу. И правда, после того как Лена покинула кабинет Виталия Проскурца, она больше не проронила ни слезинки. Ее могли упрекнуть - и упрекали - в бессердечности, черствости и черт знает в чем еще, но все это по отношению к ней было несправедливо. Никому не дано заглянуть в ее душу, и потому не им судить о том, что в ней происходит. "Да, все мы смертны, - повторяла Лена прописную истину. - И смерть не всегда означает конец. Иногда смерть означает начало".